У моего сына шизофрения

Мой сын — шизофреник: Мой сын — шизофреник. Я не думаю, что вы знаете, что это такое. Ваше

У моего сына шизофрения

Мой сын — шизофреник. Я не думаю, что вы знаете, что это такое. Ваше счастье.

…Он был долгожданным. И когда он родился, нам казалось, что весь мир разделяет с нами эту радость.

У нас теперь есть сын! Как и все родители, мы ловили его первую улыбку, ждали появления первого зуба, не спали ночами, когда он заходился в плаче, беспокоились о нем, тревожились, любили.

Знакомые и родственники, заглядывая в его чудное личико и умиляясь, увлеченно искали сходство: «Папин носик, мамины глазки, а вообще — вылитый дедушка!»

Он с самого начала был особенным, и неудивительно — это же был наш сын! Книжки с самого раннего детства стали его друзьями, он их листал, грыз, потом читал — с упоением, отключаясь, казалось, от всего мира. Он знал так много обо всем, чего совершенно не знали дети его возраста. Мы считали его очень умным. Гордились им и продолжали любить.

Постепенно в то время, когда мы с ним стали выходить гулять, меня начала охватывать какая-то смутная тревога: его очень интересовали дети нашего двора, он подходил знакомиться, так хотел играть с ними, но что-то происходило, я даже не успевала заметить что, и он опять оказывался один. Я злилась на них: эти бестолковые дети не хотят играть с моим сыном! Мое сердце разрывалось от жалости к нему, злости на них и все возрастающей тревоги.

Не помню, когда я стала злиться на него — за то, что не может, за то, что у него не получается. Он же мой сын — он должен уметь такие простые веши! Тревога, раздражение, обида варились во мне, и я даже не понимала, что они копятся и не дают мне радоваться жизни. Я не помню того момента, когда радость совсем покинула наш дом.

Муж стал приходить все позже, я становилась все более усталой, сын все более странным. Я была уверена — мой мальчик любит меня. Но временами он становился таким отстраненным, что даже рассказывая о своих любимых галактиках, он как будто был не со мной, как будто я была не нужна ему. Совсем.

Иногда на него находили жуткие приступы злости, и тогда он колотил все, что попадало под руку, в том числе и меня.

Моя тревога перешла в полное смятение, раздражение — в едва сдерживаемую злобу, которая прорывалась в криках, резкости, шлепках. В такие моменты мне казалось, что я — худшая мать на Земле. И Бог, если он есть, краснеет от стыда на небесах, видя все это. Вина выливалась в редкие слезы по ночам, а наутро снова превращалась в злость.

Каждый раз после бурных разборок я чувствовала не просто упадок сил — полное опустошение, в которое неумолимо заползала вина, заполняя всю меня до самого горла. Хуже всего было то, что мне периодически казалось, что я перестаю его любить.

Моего замечательного сына — перестаю любить! Эта мысль была самой невыносимой, и я старалась, чтобы она больше никогда не проникала в мою измученную голову.

Как-то ночью я проснулась от кошмара — вся в поту, сердце выскакивает из груди. Я больше не могла заснуть, а наутро взяла справочник и к вечеру договорилась с психологом о встрече.

Я боялась ужасно, меня трясло так, как никогда прежде, ни перед каким экзаменом я не волновалась так, как в то утро. Мой сын, на удивление прилично вел себя в кабинете: что-то рассказывал, отвечал на вопросы, описывал разные картинки, был вполне даже мил с этой девушкой, которая почему-то становилась все беспокойнее.

— Что вы скажете про него? Может, нам с ним чем- то позаниматься? Может, я что-то не то делаю? — Я засыпала ее вопросами, надеясь, что сейчас она даст простой совет и все станет понятно, все станет хорошо.

— Вы знаете, мне кажется, что вам надо показаться еще одному специалисту — психоневрологу вашей поликлиники. А лучше обратиться в детскую специальную больницу для обследования.

— Что значит к психоневрологу? Он что, болен? А вы разве не скажете, как нам заниматься? И почему в больницу? — Я задавала вопросы, ответы на которые не хотела знать. Но они спасали меня от самой себя, заслоняли мою тревогу.

— Вы — мама, вам решать. Вас никто не может заставить это сделать. Но мне кажется, вам самой будет спокойнее, если вы будете точно знать, болен он или нет. Я не врач и не могу решить это вопрос. Если он болен, ему потребуются лекарства, лечение, помощь…

— Хорошо, я все поняла, спасибо! — Я не ушла оттуда, а вылетела, точнее, меня вынесло, и я не помню, как мы оказались на улице.

«Это все глупости! Она — молодая девчонка и ничего не понимает в детях! Причем тут врач? Психоневролог! Она что, имеет в виду, что мой ребенок псих? И причем тут больница, обследование?! Это определенно ошибка, полная глупость, ерунда, бред! Он же умный парень! Это же наш сын! Конечно, он не похож на многих детей из двора. Но он читать научился в три года! Нам же в школу осенью! Какая больница?!» — кричало все во мне. Я еле дождалась вечера и после чая, оставшись наедине с мужем, стала рассказывать ему эту ужасную историю.

Муж, казалось, слушал вполуха, как-то странно пряча глаза.

— Ты зря это сделала. Зачем ты пошла к какому-то психологу? Конечно, они наговорят черт знает что. Сами психи, поди, что они понимают в людях? Ты тоже — нашла, кого слушать!

— Но я же волновалась! Мне же так трудно с ним!

— Чего трудно-то, ты же дома все время, не работаешь… Давай спать, мне завтра вставать рано.

«А и правда, я так и предполагала, что все это — глупости. Вот и муж говорит», — думала я с некоторым облегчением, надеясь на то, что сейчас придет освобождающий, крепкий сон. Но сна не было.

Опять что- то заволновалось внутри: «Наверное, я точно плохая мать — ною, с ребенком не могу справиться, хотя не работаю. Все матери успевают. Только я такая! Не успеваю, волнуюсь, злюсь, не люб…

Нет! Я очень его люблю! Он самый лучший ребенок на свете! Вот он вырастет, будет учиться в школе на одни пятерки, а потом откроет что-нибудь великое, и тогда все узнают, что я права — он лучший!»

Через неделю муж, все так же пряча глаза, бубнил, собирая свои вещи: «Я думаю, нам надо расстаться… Мне надоело, что ты… У меня есть женщина, она… Ты не видела мои очки для бассейна?..» Я не понимала, о чем он говорит. Только теперь осознаю, какой я тогда выглядела дурой, все время задавая одни и те же вопросы:

— А как же мы? Как же мы с сыном? Ему же в школу! Как же?

— Я дам вам денег… с будущей зарплаты, — бросил он через порог, выволакивая свои чемоданы. Захлопнулась дверь. Мы остались одни. Как часто оставались раньше. Но теперь совсем одни, совсем по- другому.

Я не хочу вспоминать, что было потом. Отупение, боль, страх, злость, ужас, снова отупение. Не хочу вспоминать. Самое худшее, что все это было только начало!

Вы можете представить, что чувствует мать, когда понимает, что ее сын сходит с ума? Когда он делает то, что нормальные дети не делают! На самом деле вы не можете себе этого представить. Ваше счастье. И не дай Бог вам когда-нибудь пережить это.

Он попал в ту самую детскую специальную больницу, а я — в клинику неврозов.

Постепенно мне становилось легче, но от чувства вины, пропитавшей все клетки моего организма, я по-прежнему не могла есть и спать, только когда дозы таблеток становились такими, что ими можно было усыпить стадо слонов, меня выключало, как телевизор. «Я — одна. У меня нет денег, нет помощи.

Мой сын болен. Он в психиатрической больнице». Каждая из этих фраз, казалось, могла убить меня. Но не убивала. Что-то внутри не давало: «Ты должна жить! Иначе как же он? Он же твой сын, твой ребенок, твой любимый маленький мальчик!»

…Он пошел в школу, конечно, в специальную школу, с которой на самом деле я никак не могла смириться и где-то в глубине души говорила сама себе: «Это временно. Он поправится, и тогда все поймут, какой он умный, и еще будут уговаривать его пойти на самую лучшую работу. В конце концов, учеба не главное».

Все наши знакомые и родственники постепенно поисчезали, как будто и не было их вовсе. И мы почти все время были одни. Муж давал деньги только тогда, когда я приходила к нему на работу и ловила его возле проходной.

Он, как всегда, напряженно изучая неприхотливые рисунки на мраморном полу, совал мне мятые купюры и, явно стыдясь, удалялся от меня как-то боком, чтобы, не дай Бог, никто не заподозрил, что мы знакомы. О сыне он не спрашивал, хотя знал все.

После его фразы: «Сама виновата, надо было лучше воспитывать», я все поняла и еще раз ужаснулась собственной наивности и глупости — с каким человеком я жила! Уму непостижимо! Теперь мне от него нужны были только деньги, чтобы выжить, покупать лекарства, еду, учебники, одежду.

Я ненавидела его самого и его деньги, которые были мне так нужны, от которых я никак не могла отказаться!

Но я все равно не понимала, не верила до конца, что он может до такой степени не интересоваться собственным ребенком. Ну ладно мной. Но сыном? Он же любил его когда-то! Этого я не могла понять. Все ждала, когда он одумается. Не дождалась, подала на алименты.

Наша жизнь не была адом, конечно, нет. Когда сыну становилось лучше, наш дом как будто наполнялся надеждой, солнцем, воздухом. Становилось легче дышать, появлялся смысл жить. Потом ухудшение, приступ, больница, вина, злость, боль, стыд.

«Почему со мной? С моим ребенком? Как это могло случиться? За что?» — навязчиво звенели во мне вопросы. Ответов не было. Никогда, ни разу, никто не ответил мне ни на один из них. Иногда мне начинало казаться, что я сама могу сойти с ума, еще чуть-чуть — и не поможет даже клиника неврозов.

От усталости, боли, тревоги все во мне начинало разрушаться и умирать.

К счастью, мне встречались замечательные люди — психологи, врачи, такие же, как я, переживающие горе родители. Они объясняли, утешали, поддерживали, вселяли уверенность в том, что мы справимся, что мы — не одни. Они и подсказали: «Переключись. Он справится без тебя, он уже не такой маленький. Попробуй».

И я попробовала. Ненадолго, няней, к чужому здоровому малышу. Это было спасением, причем для нас обоих. Денег стало больше, а усталости меньше. Мой сын смог делать сам то, что раньше, как мне казалось, было ему совершенно не под силу. И хотя временами нам по-прежнему бывало очень трудно, в нашем доме хотя бы иногда появлялась радость.

Я даже стала мечтать о том, что когда-нибудь случится чудо и у нас гоже будет мужчина в доме, ему — отец, мне — муж, человек, который полюбит нас и будет уважать, ценить, поддерживать. Что будет семья, как у всех, даже лучше. Потому что мы сможем оценить то, что подарит нам судьба — еще один день нашей жизни, еще один день вместе.

А пока… Пока мой сын — шизофреник. Я говорю это уже без ужаса, боли и стыда. Я люблю его, такого особенного. Люблю. И я мама — самая лучшая для своего сына. Я мама шизофреника. И дай вам Бог никогда не узнать, что это такое.

Источник: https://medic.news/detskaya-psihologiya_836/moy-syin-shizofrenik-33445.html

Как я живу с ребенком с шизофренией

У моего сына шизофрения

У Андрея* пирсинг и стильная прическа, он пишет электронную музыку, много путешествует и любит дарить подарки. А еще Андрей иногда кормит деревья и однажды на спор сжег себе глаз сигаретой. «Такие дела» записали монолог его мамы, Инны, — о том, как жить и что делать, если близкому человеку ставят диагноз «шизофрения».

«Это пройдет»

У нас семья: я, муж, двое детей. Вскоре после рождения мой младший сын Миша* тяжело заболел — и его парализовало. Старший сын Андрей стал отдаляться от семьи — не только от нас, но и от этой ситуации. Мы с ним пытались не ругаться, но он, наверное, все равно чувствовал, что мы больше занимаемся с маленьким ребенком и меньше с ним.

Андрей постоянно делал какие-то вещи, странные для нас. Был такой случай: он в компании с друзьями на дискотеке поспорил, что сигаретой ткнет себе в глаз. И он это сделал. Сжег себе глаз.

В институте его бросила девушка, и он тоже это тяжело переживал. Он с ней дружил очень долго, с первого класса, но она сказала, что видит: с ним не все в порядке.

Психологи говорили, что это пубертатный период, это пройдет, просто не трогайте его, не накаляйте обстановку.

Потом он стал употреблять какие-то таблетки. Мы испугались, что это наркотики, сдавали тесты, водили его к психологам. Оказалось, это были антидепрессанты. Он понял, что у него какие-то отклонения, загуглил симптомы, сам себе назначил эти таблетки и начал их пить. Он прекрасно понимал, что с ним происходит, и прятал это от нас. А врачам он не доверял еще больше.

После 18 лет Андрей сказал: «Я уже взрослый, хочу жить самостоятельно». Дома он не мог жить, у него все время так — чуть что, сразу собирал вещи и говорил: «Я ухожу, вы меня не понимаете». Сегодня в Петербург, потом в Иркутск, одно время он жил в Сочи, потом в Геленджике…

Мы ему собирали чемоданы, отправляли деньги на аренду квартиры, на продукты, на одежду… Мне кажется, что он везде, кроме северных городов, проехал. Тогда мы не знали, что это шизофрения, поэтому не понимали, что его желание постоянно куда-то уходить — это симптом болезни.

Он уезжал надолго — на восемь месяцев, на год. Но почти не работал, ему ничего не нравилось. Заканчивалось все тем, что он попадал в больницу. Это было ужасно. Везде ему ставили психические отклонения, стрессы, депрессии — но о шизофрении не говорили ни разу.

«Вижу людей из космоса»

Этот диагноз ему поставили только в 24. Однажды он позвонил и сказал: «У меня галлюцинации. Знаешь, я постоянно вижу людей из космоса и с ними разговариваю, но я не могу это сказать, потому что меня положат в больницу и скажут, что я психбольной». 

Я свои чувства не смогу описать в этот момент. Попросила его вызвать скорую. В больнице врач запросила выписки из всех больниц, где он лежал, и поставила диагноз.

Я даже представить себе не могла, что это может быть шизофрения. И эта наша безграмотность помешала больше всего.

Доктор сказала: «Если шизофрению выявить в пубертатном периоде и пройти лечение, то может быть длительная ремиссия, на всю жизнь».

Пока ремиссия длится где-то полгода. Таблетки (антипсихотики. — Прим. ТД) он должен принимать постоянно — тогда можно спокойно жить и даже работать. Но он с первого дня, как выходит из больницы, отказывается их пить: говорит, что они его убивают.

Первые три месяца, как его выписывают из больницы, он никуда не ходит, ни с кем не общается — только с нами. Делает все по дому сам: «Мамочка, ни в коем случае не пачкай свои ручки». Он увлекается электронной музыкой, сам слушает и пишет, выкладывает во «ВКонтакте» — там он еще общается с друзьями.

Через три месяца он начинает прятать или выплевывать таблетки. Если вдруг мы заставляем их принимать, то он ругается: говорит, что мы делаем ему только плохо и он не хочет с нами жить. Очень тяжело такие скандалы выдерживать. Ты понимаешь, терпишь, молчишь, где-то успокаиваешь, где-то не реагируешь.

Он и сейчас считает, что здоров, а шизофрения — это глобальный заговор, он идет из космоса. Тут не поспоришь: с космосом вообще сложно спорить. 

Через три месяца он перестает есть мясо, курицу и рыбу: это все нельзя есть, потому что это живое.

Может сесть вот так перед нами: «Ну что, вкусно тебе котлету есть? Ты же знаешь, что это было живое, а вы его съе-е-ли!» Очень сильно худеет, начинает наводить себе прически, хочет подстричься, отрастить волосы, их покрасить — самолюбование постоянное.

 Дальше становится все хуже-хуже-хуже. Он общается с космосом, кормит растения: во всех горшочках с растениями конфеты разложены. С балкона он все время кормит деревья: то крупу им кинет, то курицу.

Потом он ложится в больницу, его пролечивают, и через три месяца он — здоровый человек.

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

«Мама, забери меня отсюда!»

Таким людям очень тяжело жить дома, и для семьи это тоже очень тяжело. Он очень любит вспоминать какие-нибудь истории из детства болезненные и обвинять меня в них. «А ты вот помнишь, как ты тогда-то или то-то?» Чтобы я почувствовала вину и мне стало больно.

Родные его боятся: когда он вышел из больницы и их обнял, все были в шоке. Сам диагноз пугает людей настолько, что никто не хочет находиться рядом. Хотя у Андрея нет агрессивного поведения, он очень добрый, он всех любит, если есть деньги — сразу дарит всем подарки. Он находится в большей угрозе, чем общество, потому что он за свою жизнь никому ничего плохого не сделал.

Но просто отправлять людей с шизофренией в больницу нельзя: это ухудшает их состояние. Я к нему приезжаю, он просит: «Мама, забери меня отсюда!» Я, пока молодая, могу обеспечивать его, могу даже купить ему квартиру, чтобы он жил самостоятельно, — но он жить самостоятельно не может. Как он будет жить, когда я не смогу его обеспечить? Вот это самое страшное.

В идеале мне, конечно же, хотелось бы, чтобы мой ребенок попал в 1 процент, который выходит в длительную ремиссию. Главное — подобрать терапию, которая будет его сопровождать всю жизнь и будет ему подходить.

Например, я слышала о том, что этим летом в России появится лекарство, которое влияет и на позитивные симптомы шизофрении (бред, галлюцинации), и на негативные (апатию, депрессию, асоциальность), помогая таким, как мой сын, вернуться к обычной жизни.

Всем, чьим родным установили диагноз «шизофрения», я бы посоветовала найти людей, которые с этим столкнулись, например, существует пациентская организация «Новые возможности». Там родственники людей с шизофренией поддерживают друг друга, помогают советами. Это позволяет обрести внутренний покой. Ты понимаешь, что с этим можно жить.

Но еще больше я хотела бы посоветовать людям не бояться психиатров. Страх обратиться к специалистам только усугубляет болезнь.

По результатамопроса ВЦИОМа, проведенного совместно с фармацевтической компанией «Гедеон Рихтер», подавляющее большинство россиян — 70 процентов — знают о шизофрении в общих чертах. При этом почти 40 процентов уверены, что человека с шизофренией нужно изолировать от остальных,  63 процента — что он не может контролировать болезнь.

*Имена изменены по просьбе героини публикации.

Источник: https://zen.yandex.ru/media/id/5935a242d7d0a62756e9cd12/5d668217394b2a00ad77cca2

«Это небезнадежные люди, нет!» Пенсионерка 25 лет ищет способ вернуть к жизни сына с шизофренией

У моего сына шизофрения
Яна Сергеева

Тамара Ивановна живет вместе с сыном Владимиром, которому под пятьдесят. В 90-е он учился в институте, а в девятнадцать лет попал в секту. Потом — в психоневрологический диспансер, откуда вышел с диагнозом «шизофрения». Исчезли друзья, на работу не устроиться.

Как вернуться к нормальной жизни, непонятно. Порочная карусель: больница — четыре стены квартиры, квартира — больница. В европейских странах таким людям помогают по возможности прийти в себя, восстановиться. В Беларуси Владимиру как взрослому инвалиду положена только пенсия в 240 рублей.

Всё остальное на плечах мамы, которая тоже недавно вышла на пенсию. И теперь особенно остро встал вопрос: что будет дальше? Вернуться к жизни людям с диагнозами, которых боится работодатель и обыватель, помогает минский Клубный дом.

В феврале после долгого перерыва он наконец «заселяется» в новое помещение.   

С Тамарой Ивановной (имена героев изменены по просьбе матери — примечание редакции) встречаемся «на нейтральной территории». Говорить о сыне дома, то есть в его присутствии, она не готова — Владимир отрицает болезнь. Ему 47, большую часть жизни проводит в квартире. Выбирается разве что в магазин за сигаретами да в поликлинику на уколы. Пока мама не вышла на пенсию, заходил к ней на работу.

Когда-то Владимир учился в институте. Еще раньше, в школе, увлекался радиотехникой, получал медали на технических конкурсах. В девятнадцать лет попал в секту «Трансцендентальная медитация». А в двадцать ему поставили диагноз — «шизофрения».

Тамара Ивановна просит на называть ее настоящее имя и фотографировать так, чтобы было не очень узнаваемо. Люди с психическими заболеваниями и их родственники боятся публичности — чувствуют осуждение окружающих. Татьяна Ткачёва, «Имена»

До больницы: «Что плохого может случиться в государственном учреждении?»

— Помните, что было в 90-е? На всех столбах — реклама школ духовных практик, — говорит Тамара Ивановна. — Они снимали залы в кинотеатрах, в школах, в детских садах — везде! Казалось тогда советским людям: вот это духовность пошла, вот это свет.

Сын попросил абонемент на занятия по «Трансцендентальной медитации» во «Дворец юношества». Мы доверяли, ведь это государственное учреждение. Раньше был контроль: кто приходит, чему там учат.

Что плохого может случиться в государственном учреждении?

По выходным к девяти часам Владимир уходил на занятия, возвращался после обеда. Родители спрашивали, почему так долго?

Тамара Ивановна вышла на пенсию и теперь особенно остро встал вопрос: что будет с ее сыном потом, когда ее не станет. Татьяна Ткачёва, «Имена»

— Он рассказывал, как там хорошо, какая там космическая музыка.

Они читали мантры и вращались под них. А после он начал странно реагировать на замечания. Чуть что — начинает вращаться и читать мантры. Перестал есть пищу, которую я готовила. Варил овсяную кашку. Ел только ее и сухарики.

Я забила тревогу, — рассказывает мать.

Владимир учился хорошо, но из института его отчислили — пропускал занятия на военной кафедре. Мама говорит, что сын думал отслужить год после учебы, поэтому военным занятиям внимания не уделял. Но потом стало хуже: 

— Сын читал книгу «Бахагавад-гита как она есть». И начал устраивать свою жизнь так, как он сам понял из этого учения и исходя из занятий, которые он посещал. Охотился за фотографиями, рвал и выбрасывал.

Избавлялся от вещей, оставлял всего по одной паре — носки, рубашку. Остальные вещи прятал под кустами. Я ему гитару подарила — отдал кому-то. Такой вот минимализм, — рассказывает Тамара Ивановна о пути сына.

«Аскеза» должна была избавить его от «болезненности последующих реинкарнаций».

Тогда услышать «шизофрения» было то же самое, что услышать «рак»

Владимир стал обвинять мать в «вещизме», указывая на несколько хрустальных вазочек в серванте:

— Мы богато никогда не жили, обычная семья, но и не бедствовали. Говорю ему: «Посмотри на обложку своей книги, ваша богиня сидит, обвешанная золотом, на коне, украшенном драгоценностями. А у меня несколько вазочек».

Владимир продолжал свой «пост» и «освобждение от связей с семьей». А через некоторое время попал в психиатрическую клинику.

Лечение: «Спит себе и спит. Всем удобно. А ему?»

— Из больницы ко мне вышел человек подавленный, с пустым взглядом. Мне объяснили — это воздействие лекарств. Врачи назвали мне диагноз и пожелали терпения. И я набралась терпения, и оказалось, что оно спасительно, — вспоминает Тамара Ивановна. Говорит, что тогда услышать «шизофрения» было то же самое, что услышать «рак».

В больнице женщина пыталась объяснить доктору, что считает, что на поведение сына повлияли духовные практики. Принесла книги, просила изучить их, но врач сказал: «Глубоко верующий человек — это уже ненормально».

«Когда он родился, в тот момент родилась мать. Глядя на других детей, я чувствовала умиление, но это не сравнимо с тем, что испытываешь, глядя на своего. Я никогда его не оставлю!» Татьяна Ткачёва, «Имена»

— По действием больничных лекарств человек спит, — говорит Тамара Ивановна. Больные и их родственники сравнивают действия этих препаратов со смирительной рубашкой. — Он спит себе и спит. Всем удобно. А ему? Он же человек, но он живет ненормальной жизнью.

Раньше вообще был только галоперидол, сейчас и в Беларуси появились другие лекарства. В прошлом году впервые за все время в больнице Владимиру разрешили принимать витамины и минералы. Даже обычным людям они нужны для активизации работы мозга.

Врач позволил — и я впервые за 20 лет увидела эффект от лечения.

Реабилитация. «Никто не пробует вернуть их к жизни»

Тамара Ивановна считает, что с такими больными не достаточно работают психологи. Считается, что медикаментозного лечения достаточно. Самое тяжелое начинается после больницы. Социальные контакты сокращаются до минимума, родители и больные не получают поддержки или получают ее мало. Они просто не знают, как восстанавливаться после диспансера. Всё на плечах близких.

Друзей у Владимира не осталось. Мама единственный человек, с которым он общается.

В церкви. Храм в честь иконы Божией Матери Всех скорбящих Радость.  Татьяна Ткачёва, «Имена»

— Моя роль — поддержание его жизни. Это то, с чем я, как я человек, который недавно ходил на работу каждый день, как-то справляюсь. С остальным — сложнее. Интеллект у сына сохранен.

Но нужна коррекция поведения, нужно восстановить навыки. Всё это, наверное, может быть успешно, если этим будут заниматься профессионалы. Пока у нас людей с ограниченными от рождения способностями и тех, что заболели психически потом, рассматривают одинаково.

Лечат по-разному, но в плане реабилитации не разделяют. Причем для первых развивается система помощи, а для наших детей не сделано почти ничего. Открываешь журнал со статьями о помощи людям с ограниченными способностями. Видишь деток с синдромом Дауна.

Он идут на контакт, улыбаются, где-то их устраивают на работу. Те люди, которые с ними занимаются, чувствуют себя востребованными. Это хорошо! А вот взрослые люди с таким диагнозом, как у моего сына, менее коммуникабельны, достучаться до них тяжелее. И почти никто и не пытается.

С ними всё было хорошо, но однажды они заболели — и оказались никому не нужны. Никто у нас не пробует вернуть их к жизни, помочь устроится на работу. Целая группа людей — обездолена.

Мне хочется, чтобы он остался в своей квартире

Сейчас Владимир мало приспособлен к жизни. Но Тамара Ивановна уверена, что таким больным можно помочь:

— Было бы хорошо, если бы лечение больных шизофренией было схоже с лечением обычного заболевания. Вывели из острого состояния — перевели в обычную палату.

Если сломана нога, потом назначают реабилитацию, где сросшуюся конечность разрабатывают. А в случае с шизофренией просто снимают острое состояние, прописывают таблетки и отправляют домой на диван.

Там он и остается, лишенный контактов с людьми.

«Сейчас в Беларуси у тех, кто учится на социального работника, в курсе 30 часов психиатрии. Всего 30 часов! Что человек за это время узнает?» Татьяна Ткачёва, «Имена»

Идут годы, новые навыки не приобретаются, старые — теряются. Тамара Ивановна сама пробует научить сына правильно питаться, пользоваться карточкой, как-то планировать бюджет. Сейчас у него выходит около шести рублей на день — такая пенсия. Наиболее вероятная перспектива для таких взрослых больных без родственников — интернат. А у Владимира Тамара Ивановна одна.

— А мне хочется, чтобы он остался в своей квартире, — говорит мама. Она объясняет, что разрушить изоляцию могли бы психологи и социальные службы. Профессиональные.

— Сейчас в Беларуси у тех, кто учится на социального работника, в курсе 30 часов психиатрии. Всего 30 часов! Что человек за это время узнает? Это же действительно сложные больные. Небезнадежные люди, нет, но с совершенно особенным поведением, которое нужно корректировать и направлять.

В Европе социальный работник, который будет заниматься людьми с психическими заболеваниями, изучает проблему углубенно четыре года, практика — со второго курса. И результаты совершенно другие. Больные восстанавливаются, насколько это возможно. Они не чувствуют себя одни, общество их не боится. Не боится и работодатель слова «шизофрения», например.

Думаете, не может такой больной заниматься каким-то спокойным трудом? Еще как может!

«Пока у нас людей с ограниченными от рождения способностями и тех, что заболели психически потом, рассматривают одинаково. Лечат по-разному, но в плане реабилитации не разделяют», — говорит Тамара Ивановна. Татьяна Ткачёва, «Имена»

Как вы можете помочь

Иногда Владимир приходит в минский Клубный дом. Это место, где помогают людям после психиатрических клиник: бывшие пациенты вместе готовят, занимаются шитьем, фотографией, организовывают сами себе занятия — учебу и досуг.

Они при деле, да и родственники могут отдохнуть. Владимир пока не то чтобы очень активный участник жизни Клубного дома. Но, как говорят организаторы, выйти из своих четырех стен и сказать «здравствуйте» — это уже хорошо, это первый шаг.

В принципе ходить таким людям особо некуда.

.«Мы тут все уже на грани». Как в Минске спасают людей с психическими заболеваниями

В феврале после четвертого переезда и очередного ремонта своими силами Клубный дом начнет работу в полную силу. Пока не было крыши над головой (почти год!), участники Дома собирались в парках, ходили в музеи и на выставки. Это неудобно, не всем подходит. Клубный дом — от ресепшена до кухни — должен быть открыт весь рабочий день. 

Сыну Владимиру 47. Сейчас он выходит из дома разве что в магазин за сигаретами да в поликлинику на уколы. Татьяна Ткачёва, «Имена»

За все время через Клубный дом прошло 150 человек. Им помогают социальные педагоги, психологи, юристы.

Кто-то из бывших пациентов становится завсегдатаем Дома, кому-то юрист помогает устроиться на работу — тогда человек появляется в Доме все реже. Неожиданный переезд (не продлили аренду) ударил по Дому. Пришлось искать новое помещение, собирать деньги на электриков, долго согласовывать с коммунальщиками новую проводку.

Света пока нет, но скоро будет. Впереди — косметический ремонт, который делают сами участники Дома.

Подпишитесь на «Клубный дом»! Для этого нажмите кнопку «Помочь» и выберите сумму разового платежа или подписку — ежемесячное списание с вашей карточки. На год работы Дому нужно 39468 рублей.

В конце года «Имена» публикуют отчет о том, как потрачены деньги.

Подписка поможет оплатить работу социальных педагогов, аренду и обустроить бывшим пациентам психиатрических клиник место для себя, где они «репетируют» реальную жизнь.     

«Имена» работают на деньги читателей. Вы оформляете подписку на 3, 5, 10 рублей в месяц или делаете разовый платеж, а мы находим новые истории и помогаем еще большему количеству людей. Выберите удобный способ перевода — здесь. «Имена» — для читателей, читатели — для «Имен»! 

Источник: https://imenamag.by/posts/eto-nebeznadezhnye-lyudi-net

ЗдороваяПсихика
Добавить комментарий